тетку, услышав последние слова. А она все-таки добрая — ведь она избавила ее от вызова в полицию, от допроса и дознания. Этого Мэри боялась больше всего: она была почти уверена, что своими ответами, как бы тщательно она их ни подготовила, лишь усилит подозрения против Джема. Тетя, право, очень добра, раз подумала о том, чтобы избавить ее от этого.
А Эстер продолжала, не замечая взгляда Мэри. Ей было так трудно говорить, так часто ее речь прерывал сухой, хриплый кашель, вот уже несколько месяцев мучивший ее, что она не могла быть внимательной наблюдательницей.
— Если б полицейские нашли эту бумажку, они бы явились прямо к тебе. Взгляни: тут твое имя, фамилия и даже адрес! И написано, если не ошибаюсь, рукою Джема. Смотри же, Мэри!
Вот теперь она так и впилась глазами в лицо девушки.
Мэри взяла бумажку, разгладила и… вдруг вскочила на ноги, словно потрясенная внезапно представшим ей ужасным видением: лицо ее исказилось и окаменело; она плотно сжала губы, точно желая удержать какое-то восклицание. Потом она как подкошенная опустилась на стул, но так ничего и не сказала.
— Ведь это его почерк, правда? — спросила Эстер, хотя по всему поведению Мэри было ясно, что это так.
— Вы не скажете. Вы об этом никогда никому не скажете, — решительно, чуть ли не с угрозой потребовала Мэри.
— Конечно нет, Мэри, — с упреком промолвила Эстер. — Так низко я еще не пала. Ах, Мэри, неужели ты могла подумать, что я способна на это!
Слезы выступили на глазах Эстер при мысли, что кто-то счел ее способной предать старого друга.
Мэри заметила ее печальный, укоризненный взгляд.
— Нет, я знаю, что вы не скажете, тетя. Я сама не знаю, что говорю: я так этим потрясена. Но скажите все же, что никому об этом не расскажете. Скажите.
— Нет, не расскажу, что бы ни случилось.
Мэри сидела неподвижно, глядя на роковые буквы, потом перевернула листок, тщательно изучая его со всех сторон, надеясь развеять свои страхи, самое существование которых уже исключало всякую надежду.
— А я-то думала, что тебе нравился убитый, — заметила Эстер, словно про себя — горячий интерес Мэри к предполагаемому убийце, ее желание скрыть улику, которая могла бы свидетельствовать против него, говорили сами за себя.
Эстер пришла к Мэри, чтобы узнать, насколько потрясла ее смерть мистера Карсона, — найденный ею листок, несмотря на свою важность, служил лишь предлогом, и, упомянув про почерк Джема, Эстер тотчас раскаялась в своих словах, ибо они могли навлечь на Джема страшную беду, если девушка и вправду любила убитого. Однако Мэри с такой тревогой и так решительно требовала, чтобы тетка никому про листок не рассказывала, что нельзя было усомниться в ее сочувствии к Джему. Удивлению Эстер не было конца, голова у нее шла кру́гом и отказывалась соображать, а Мэри все молчала. Она крепко держала бумажку, решив ни за что не отдавать ее, и с тревогой и нетерпением ждала, когда уйдет тетка. Лицом Мэри очень походила сейчас на покойную дочку Эстер.
— Ты так похожа на мою девочку, Мэри! — заметила Эстер, устав от решения непонятной загадки и всецело отдаваясь мыслям о покойной.
Мэри подняла голову. Значит, у тети есть дети. Вот и все, что она уловила из ее слов. Она и не подозревала, сколько горя и любви было заключено в словах несчастной, иначе она нежно обняла бы ее, несмотря на все ее грехи и заблуждения, и попыталась бы залечить раны истерзанного сердца. Нет, этому не суждено было произойти. Так, значит, у тети есть дети, и она хотела было расспросить о них, но эта мысль отступила на задний план перед другой, и Мэри снова принялась раздумывать о таинственной бумажке и почерке. Ах, как ей хотелось, чтобы тетя скорее ушла!
И Эстер (словно правы поклонники месмеризма) подпала под власть этого не выраженного вслух, но горячего желания и почувствовала, что присутствие ее нежелательно и что племянница с нетерпением ждет ее ухода.
Она почувствовала это, но ей потребовалось время, чтобы решиться уйти. Она была глубоко разочарована встречей с Мэри, которой так ждала и в то же время страшилась: ей хотелось, чтобы племянница поверила рассказу о ее замужестве, хотя ее душа молила и жаждала участия. И ей удалось произвести желаемое впечатление. Возможно, потом она и будет этому рада, но сейчас ее отчаяние от сознания рухнувших надежд лишь удвоилось. Надо прощаться со старым домом, где самые стены и каменный пол — пусть грязные и прокопченные — были полны неизъяснимого очарования. Надо прощаться с приютом нищеты ради гораздо более страшных приютов порока. Она должна уйти — и уйдет.
— Ну что ж, до свидания, Мэри. Листок этот, как я понимаю, остается в надежных руках. Но ты взяла с меня слово, что я никому не скажу о нем, а теперь я хочу взять с тебя слово, что ты уничтожишь его, прежде чем ляжешь спать.
— Обещаю, — хриплым голосом, но твердо сказала Мэри. — Так вы уходите?
— Да. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я еще побыла с тобой, Мэри. Если я не могу помочь тебе, — сказала Эстер, хватаясь за этот проблеск надежды.
— Нет-нет, — сказала Мэри, которой не терпелось остаться одной. — Ваш муж станет беспокоиться. Как-нибудь надо будет нам повидаться, чтобы вы рассказали о себе. Я забыла, как теперь ваша фамилия?
— Фергюссон, — печально промолвила Эстер.
— Миссис Фергюссон, — почти машинально повторила Мэри. — А где, вы сказали, вы живете?
— Этого я не говорила, — пробормотала Эстер, а вслух сказала: — Энджеле-Мэдоу, Николас-стрит, дом номер сто сорок пять.
— Энджелс-Мэдоу, Николас-стрит, дом номер сто сорок пять. Хорошо, я запомню.
Эстер закуталась в шаль, собираясь идти, а Мэри подумала, что была очень холодна и сурова с этой женщиной, которая принесла листок (этот страшный, ужасный листок!), так как хотела ей добра, хотела спасти ее от… Мэри не могла сообразить, от чего, собственно, спасла ее Эстер, от большой или малой беды. И, желая сгладить впечатление от своего равнодушия, Мэри подошла к тетке, чтобы поцеловать ее на прощанье.
Однако тетка, к удивлению Мэри, испуганно оттолкнула ее.
— Только не меня! — воскликнула она. — Ты никогда не должна целовать меня! Никогда!
И, выбежав на темную улицу, она долго и горько плакала там.
Глава XXII
Мэри старается доказать алиби
В ее глазах насторожился страх,
Как будто беды только начались:
Все зло излили первых туч
